mark_retinski

Category:

Патологическое стремление к свободе. Часть 1: Свобода действий.

Когда мой психолог услышала от меня фразу «патологическое стремление к свободе», она чуть не зааплодировала, и сказала, что именно так можно было бы назвать книгу о моём кризисе среднего возраста, если бы кто-нибудь решил её написать.

Иногда у меня складывается впечатление, что она слегка офигевает от процессов, происходящих у нас с Лерой. Не в открытую, конечно. Она вообще ведёт себя крайне профессионально, никак не показывая своих эмоций и какого-то личного отношения к тому, что она слышит. Что неудивительно: у неё более чем тридцатилетний стаж научно-педагогической работы с двумя десятками научных публикаций, она специалист по (в том числе, но не только) семейной, возрастной, клинической психологии, а также бихевиоральной, когнитивной, гештальт-терапии, она входит в Единый реестр профессиональных психотерапевтов Европы — но тем не менее пару раз она ловила себя на том, что «эмоционально подключается» (по её выражению), а однажды даже была вынуждена взять паузу между нашими с Лерой индивидуальными консультациями (они шли одна за другой), чтобы справиться с эмоциями.

Первые ростки этой моей «патологии» мы выявили года полтора-два назад. У меня в памяти отчётливо всплывает «май 2018-го года». Вообще, период «конец апреля — начало мая» на удивление богат знаменательными событиями в моей жизни в разные годы. Может, совпадение, а может и не очень (какой-нибудь пик гормональной активности — хрен его знает). В общем, примерно в этот период в 2018-м году нам удалось найти причину, а затем моментально и решение давно мучившей нас с Лерой проблемы «почему я очень долго тяну с домашними делами», будь то разбор бумаг у меня в кабинете, организация лыжного инвентаря в кладовке или техосмотр машины. И вот, совершенно неожиданно я нашёл ответ, который поразил нас с Лерой своей кажущейся парадоксальностью, и в то же время простотой: «я не делаю это именно потому что ты постоянно просишь меня это сделать».

Речь идёт о делах, о которых я знаю, что их нужно сделать, и я готов их делать, просто есть одна маленькая деталь: я хочу сам решать когда я их сделаю, а Лерины просьбы или даже вопросы «когда?» воспринимались мной как давление, и в результате — полнейшее отторжение и нежелание с моей стороны.

Лера, конечно, слегка прифигела от парадокса «чтобы что-то было сделано, нужно перестать об этом просить», но согласилась попробовать (а что ей ещё оставалось делать?) В результате, за последующий месяц я переделал больше «висяков», чем за предыдущие полгода, а то и год. А всё потому, что я сам решал, есть у меня сегодня настроение или нет, а если есть, то чем именно я хочу заняться сегодня — и с радостью избавлялся от очередного пункта в пыльном списке дел, которые до этого висели в нём месяцами.

Короче, вот таким интересным способом мы случайно выяснили, что я — живое воплощение поговорки «не говорите, что мне делать — и я не скажу, куда вам идти», и что максимально эффективный способ чего-нибудь от меня добиться в плане домашних дел — это оставить меня в покое, и тогда всё будет сделано. Может быть, оно будет сделано не тогда, когда вам этого хочется, но зато оно будет сделано. Тут уж сами выбирайте, «шашечки» вам или «ехать».

Примечательно и то, что на новые рельсы удалось перевести даже мою маму — женщину железобетонного характера и сравнимой по тяжести руки. У меня до сих пор перед глазами картина, как она держит за шкирку гопника лет двенадцати, который как-то по весне с компанией подельников снял с десятилетнего меня куртку, и колотит его башкой об дверь, принуждая к сотрудничеству. Весьма занимательная история, как-нибудь расскажу (чёрт, надо бы уже начать выполнять обещания «как-нибудь рассказать», а то они начинают накапливаться).

Проблема «висящих домашних дел» существовала годами и была причиной множества ссор и скандалов, но стоило привлечь квалифицированного специалиста — и спустя буквально пару-тройку месяцев проблема разрешилась. Причём хороший психолог ведь никогда ничего не говорит прямо и ничего не советует, он наводящими вопросами приводит к тому, что человек сам приходит к ответу на вопрос и сам осознаёт причины тех или иных событий. Дополнительным бонусом идёт то, что чем больше таких открытий человек делает о себе под руководством психолога, тем сильнее развивается и закрепляется навык самоанализа, в результате чего помощь психолога требуется всё меньше.

Как водится, это была всего лишь первая ступенька на пути к осознанию того, что же со мной происходит. За ней вереницей потянулись другие подобные открытия, и наконец они сложились в чёткую картинку: я осознал, что всю свою жизнь поступал так, как нужно было кому-то, а не мне, а мои собственные желания всегда отходили на второй-третий план. 

Как водится, фундамент этому был заложен в глубоком детстве. С малых лет и до самого окончания школы моей жизнью руководила мама. Происходило это совершенно бесконфликтно, потому что это подчинение во мне воспитывалось с младенчества, и было для меня таким же естественным, как необходимость дышать, есть, пить. Поступив в университет, из-под маминой непосредственной опеки я, конечно, выбрался, но «мама» у меня в голове продолжала рулить моей жизнью.

В конце первого курса я начал встречаться с Лерой. Уже тогда я заметил, насколько они с мамой схожи характерами, но до глубокой рефлексии было ещё очень далеко, и я принял это как должное, успокоив себя расхожей фразой «очень часто мужчина ищет себе жену, похожую на мать». Со временем «виртуальная мама» в моей голове была заменена на «виртуальную Леру», и свои действия я стал мысленно согласовывать с Лерой, а не с мамой.

Сложности добавляло и то, что я всегда был неконфликтным человеком, и очень часто мне было легче уступить и сделать так, как от меня ожидают, лишь бы всё было тихо-мирно. Полагаю, это ещё одно наследие детства: отец с матерью ругались часто и громко, и мне всегда было от этого плохо, и поэтому желание любой ценой избежать конфликта методично пересиливало любое другое желание. А может быть я видел, как несчастна в отношениях мама, и поэтому я по максимуму старался, чтобы хотя бы я не был источником расстройства для неё.

Надо признать, что спрятаться в инфантилизм порой бывает очень комфортно: тепло, светло и мухи не кусают, а тем временем всё порешают за тебя. По самым осторожным прикидкам, в этом состоянии я прожил лет до тридцати, плюс-минус год-два. Но примерно лет шесть-семь назад задавленная с самого детства (но окончательно не убитая) личность начала пробуждаться, и поначалу в голове был полнейший хаос: с одной стороны, просыпающаяся личность требовала уважения к своим границам (ещё толком этого не осознавая, это выяснилось намного позже), но тут же наталкивалась на своё же нежелание конфликтовать. В результате я замыкался, периодически сваливаясь в депрессию.

Периоды депрессии сменялись периодами энтузиазма, в которые я пытался отвоёвывать свою жизнь обратно. Начались «территориальные конфликты»: восстанавливая свои границы, я сталкивался с Лерой, которая к тому моменту так давно и прочно жила «на моей территории», что даже не понимала, что эта территория — моя, и поэтому воспринимала мои действия как посягательство на то, что принадлежит ей.

Неизвестно, как долго и в какую сторону это развивалось бы дальше, если бы пару лет назад мы не обратились к семейному психологу по поводу старшей дочери: у неё были определённые проблемы в общении со сверстниками. Как водится, начав копать проблемы дочери, мы довольно быстро вышли на проблемы в семье. Тут-то и вылез наружу наш с Лерой конфликт интересов: её страсть к контролю, помноженная на моё внезапно проснувшееся желание личной свободы. Дочкины проблемы решились в течение полугода, но они вскрыли огромный пласт более глубоких проблем в наших с Лерой взаимоотношениях, который мы методично ковыряем с тех пор, и каждое открытие тянет за собой два новых.

Продолжение следует.


Error

default userpic

Your reply will be screened

When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.